Изначальное качество игры чаще всего остается при этом в стороне. Ни одно из приведенных объяснений не отвечает прямо на вопрос: "Хорошо, но в чем же "соль" игры? Почему младенец визжит от восторга? Почему игрок, увлекаясь, забывает все на свете, почему публичное состязание повергает в неистовство тысячеголовую толпу?".

Хейзингер считает, что главное в игре - ее способность приводить в исступление, доставлять радость, ее развлекательность. "Этот последний элемент, т.е. шутливость, развлекательность, забавность игры, сопротивляется всякому анализу. Всякой логической интерпретации". Хейзингер дает понятию "игра" очень широкое истолкование: "Игра есть добровольное действие или занятие, совершаемое внутри установленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам с целью, заключенной в нем самом. Сопровождаемое чувством напряжения и радости. А также сознанием "иного бытия", нежели "обыденная" жизнь. Реальность, именуемая игрой, доступная восприятию любого и каждого, простирается в одно и то же время на мир животных и мир человеческий. Поэтому она не может опираться на какой-либо рациональный фундамент, поскольку разумные основания ограничивали бы ее пределы только миром человеческим. Существование игры не привязано ни к определенной степени культуры, ни к определенной форме мировоззрения. Любое мыслящее существо может немедленно представить себе эту реальность - игру, "играние" - как самостоятельное, самодовлеющее нечто, если даже его собственный язык не располагает общим словесным выражением этого понятия. Игру нельзя отрицать. Можно отрицать почти все абстрактные понятия: право, красоту, истину, Добро, Дух, Бога. Можно отрицать серьезность. Игру - нельзя. Но хочется того или нет, признавая игру, признают и дух. Ибо игра, какова бы ни была ее сущность, не есть нечто материальное. Уже в мире животных ломает она границы физического существования. С точки зрения детермениреванно мыслимого мира, мира сплошного взаимодействия сил, игра есть в самом полном смысле слова излишество. Только с вмешательством духа, снимающего эту всеобщую детерминированность, наличие игры делается возможным, мыслимым, постижимым. Бытие игры всякий раз подтверждает, причем в самом высшем смысле, супралогический характер нашего положения во Вселенной. Животные могут играть, значит, они уже нечто большее, чем просто механизмы. Мы играем, и мы знаем, что мы играем, значит, мы более, чем просто разумные существа, ибо игра есть занятие внеразумное".